Глава 5: Путешествие

Глава 5: Путешествие

Два дня пролетели в подготовке. Миара собирала запасы пищи, наполняла фляги водой, готовила лекарственные снадобья. Алекс тем временем тренировал ногу, заставляя себя ходить всё дальше с каждым днём. Боль постепенно отступала, хотя полностью и не исчезла.

Сколд, как и обещал, явился на рассвете третьего дня. Он стоял на краю поляны, неподвижный, как статуя, его лицо было безэмоциональным, а на затылке виднелись свежие следы от бритвы. Алекс невольно задумался, каково это — срезать часть себя каждый день.

— Вы готовы? — спросил Сколд, когда они подошли к нему.

Миара кивнула, её фата переливалась цветами волнения — голубым, фиолетовым и едва заметными золотистыми искрами, появлявшимися, когда она бросала взгляды на Алекса.

— Тогда идём, — сказал Сколд. — До заката нам нужно добраться до подножия.

Он развернулся и двинулся вперёд. Миара и Алекс последовали за ним, вступая в лес.

Первый день пути они шли через густой лес. Сколд двигался впереди, выбирая дорогу с такой уверенностью, словно он прошёл этот путь тысячу раз. За его плечами висел небольшой мешок с припасами, но больше никакого снаряжения у него не было.

Алекс внимательно следил за дорогой, машинально отмечая детали ландшафта и запоминая путь — привычка, выработанная за годы службы. Он заметил, что чем дальше они уходили от дома Миары, тем более странной и первозданной становилась природа вокруг.

Вместо привычных земных деревьев лес наполняли исполинские растения с гладкими, будто восковыми стволами, уходящими высоко в небо. Их широкие кроны смыкались так плотно, что солнечный свет проникал сквозь них причудливыми узорами, разбросанными по лесной подстилке.

— Никогда не видел таких растений, — сказал Алекс, когда они сделали короткий привал.

— Это древейты, — ответила Миара. — Самые старые существа на Лентарре. Некоторым из них больше десяти тысяч лет.

— Они были свидетелями Последней Великой Войны, — тихо добавил Сколд, и это было первое, что он произнёс за несколько часов пути.

— Они разумны? — поинтересовался Алекс, разглядывая ближайший ствол.

— Не в том смысле, в каком ты понимаешь разумность, — ответила Миара. — Они не мыслят, не говорят. Но они… чувствуют. Некоторые из наших учителей говорят, что древейты помнят всё, что происходило под их кронами, и те, кто умеет слушать, могут услышать эхо прошлого в шелесте их листьев.

Алекс скептически улыбнулся, но промолчал. За годы войны он стал слишком циничным, чтобы легко принимать такие мистические концепции.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая горы в золотисто-пурпурные тона. Тропа становилась всё круче, и Алекс чувствовал, как его нога начинает всё сильнее напоминать о себе. Он старался не подавать вида, но от внимательного взгляда Миары это не ускользнуло.

— Тебе больно, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение. Её фата переливалась бледно-зелёным — цветом беспокойства.

— Немного, — пожал плечами Алекс. — Ничего страшного.

Сколд, шедший впереди, остановился и обернулся:

— Впереди река. Нам лучше сделать привал. Переправляться в темноте было бы неразумно.

Алекс кивнул, втайне радуясь возможности отдохнуть, хотя и старался не показывать этого. Миара, заметив мимолётное облегчение на его лице, слегка улыбнулась, но промолчала.

Они спустились к реке — бурной горной артерии, прорезавшей ущелье. Вода, насыщенная минералами, имела странный бирюзовый оттенок и пенилась на порогах, создавая призрачное свечение в сгущавшихся сумерках.

Сколд быстро и методично начал устраивать лагерь. Миара отправилась собирать лечебные травы, растущие у воды, а Алекс, чувствуя себя неловко от бездействия, принялся собирать хворост для костра.

Когда огонь уже весело трещал, а на самодельном вертеле жарились какие-то местные клубни, Алекс наконец решился задать вопрос, который мучил его с самого начала путешествия.

— Я всё пытаюсь понять, — начал он, глядя на пламя, — как можно жить, когда все твои эмоции на виду? Это ведь… сложно.

Миара посмотрела на него с интересом, её фата медленно окрасилась в лиловый — цвет задумчивости.

— Для нас это естественно, как дыхание, — ответила она. — Скорее, я не понимаю, как можно жить, скрывая свои истинные чувства.

— У нас на Земле, — Алекс подбросил в костёр ветку, — это считается необходимым навыком. Способностью к выживанию.

— Выживанию? — переспросила Миара.

Алекс кивнул, его взгляд стал жёстче:

— Если враг знает, что ты чувствуешь — ты мёртв.

Наступило молчание. Только треск огня нарушал тишину. Миара и Сколд переглянулись, но не сказали ни слова.

— Был один наш человек среди Отчаявшихся, — продолжил Алекс, словно убеждая не только их, но и себя. — Полгода жил среди них, притворяясь своим. Если бы они заметили хоть раз, что он не ненавидит нас — его бы сожгли. Он каждый день лгал — и спас нам жизни. Без лжи он не прожил бы и суток. А вы хотите сказать, что это делает его хуже?

Сколд, до этого молча сидевший у костра, поднял глаза на Алекса:

— Я знаю, что такое бой, — сказал он неожиданно мягко. — Но если ты прячешь всё — ты воюешь не только с врагом, но и с собой. А я устал убивать души ради побед.

Алекс хотел возразить, но Сколд поднял руку, прося дать ему закончить:

— Когда-то я тоже считал, что моя пустота — моя сила. Что, не показывая эмоций, я стану непобедимым. Но стал просто… одиноким.

Миара подбросила в костёр несколько ароматных трав, и пламя окрасилось в синий:

— У нас нет войн уже многие поколения, — сказала она. — Возможно, именно потому, что невозможно сплотить армию на лжи и страхе, когда все видят истинные намерения лидеров.

Алекс усмехнулся:

— А как насчёт не войны, а обычной жизни? Иногда молчание или ложь — это акт милосердия.

— Как это? — спросила Миара, её фата полыхнула любопытством.

Алекс вздохнул, воспоминания обожгли его изнутри:

— Была у нас одна женщина. Она ждала сына с войны, всё время спрашивала, где он, что с ним. А я знал… — он запнулся. — Я знал, что сын умер глупо — от своей ошибки, подорвав истребитель на своей же мине. Я сказал ей, что он спас отряд. Потому что ей не нужно было знать, что её сын умер дураком. Она заслуживала гордость, а не стыд.

Миара выслушала, не прерывая. Её фата на мгновение потемнела от сочувствия, затем снова прояснилась:

— Милосердие — это не в том, чтобы прятать правду, — сказала она тихо. — Это в том, чтобы быть рядом, когда она ранит. Когда ты лжёшь — ты оставляешь человека один на один с красивой иллюзией. А правда может соединить вас даже в самой сильной боли.

Алекс почувствовал, как внутри него нарастает раздражение. Они не понимали. Не могли понять. Или не хотели.

— А как насчёт права на личное? — спросил он резче, чем собирался. — У каждого должна быть внутренняя территория. Если твоя душа всегда на витрине — где ты?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сколд.

Алекс повернулся к нему:

— Я знал одного лётчика. Отличный был человек. Более сотни вылетов. Десятки сбитых Отчаявшихся. Он вёл личный дневник. Записывал туда всё: страхи, сомнения, ненависть. После его смерти мне приказали вскрыть записи. Я прочитал — и сжёг дневник. Потому что никто не должен был знать, что он боялся. Его помнили как героя. Он и был героем.

— Несмотря на страх? — спросила Миара.

— Вопреки ему, — ответил Алекс. — В этом и суть.

Сколд задумчиво провёл пальцами по своему гладко выбритому затылку:

— Я задал себе этот вопрос двадцать лет назад, — сказал он. — И понял: я — не то, что прячу. Я — то, что выбираю показать. Всё остальное — страх. А страх не имеет права называться “я”.

Алекс почувствовал, как внутри него нарастает волна гнева. Как они могли быть такими… наивными? В его мире такие, как они, давно бы погибли.

— Когда власть тотальна — ложь становится свободой, — произнёс он, пытаясь сдержать эмоции.

— О чём ты? — Миара наклонилась ближе, её фата теперь колыхалась тревожными фиолетовыми волнами.

Алекс на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями:

— Был один… пацан, — начал он, тщательно подбирая слова. — У него были… скажем так, отклонения. По протоколу — в “центр перераспределения”. А мать сказала: “Он просто упрямый”. И врала. Годы врала. Даже рисовала нормальные графики реакций, чтобы врачи отстали. В итоге этот мальчик… стал тем, кто выжил там, где другие ломались. Стал хорошим пилотом. Может, иногда ложь — это форма веры.

Он не стал говорить, что рассказывает о себе. Что это его мать ценой ежедневной лжи спасла от экспериментов Корпорации. Что именно поэтому он стал тем, кем стал — человеком, способным выживать в невыносимых условиях.

Миара долго смотрела на него, её глаза становились то янтарными — цветом сострадания, то серебристыми — цветом понимания:

— Мы не под наблюдением — мы в доверии, — сказала она мягко. — Наши фаты не карают, они отражают. Свобода — это не право лгать, а сила быть собой, даже когда это видно.

Алекс почувствовал, как его сердце бьётся быстрее, кровь пульсирует в висках:

— А как насчёт того, что эмоции мимолётны? — в его голосе появились стальные нотки. — Мы думаем зло, но не делаем. А у вас оно остаётся с вами навсегда.

Сколд и Миара снова переглянулись, и в этот момент Алекс по-настоящему возненавидел эту их чёртову бессловесную коммуникацию.

— Перед одним штурмом я испугался, — сказал он, почти не думая, что раскрывает себя. — Реально. Хотел дезертировать. Встал, развернул свой истребитель в сторону открытого космоса… развернулся, но остановился. Вернулся в бой. Не улетел. Никто об этом не знал. Не заметил. И это дало мне шанс стать лучше. А если бы в тот момент кто-то увидел цвет моих глаз — я был бы трусом. Если бы это осталось на моей фате, то я был бы трусом пожизненно. А теперь я просто человек, который поборол себя.

На самом деле, это было одно из его самых болезненных воспоминаний. Тот момент, когда он почти предал всё, во что верил, из-за простого, животного страха.

Миара подняла руку и осторожно коснулась своей фаты, там, где чернела полоса:

— Фата не судит, — сказала она с неожиданной силой. — Она помнит. Не чтобы наказать — чтобы напомнить, кем ты был, и кем можешь стать. Мы не стыдимся тьмы — если после неё рождается свет.

Алекс хотел ответить, но вдруг понял, что ему нечего сказать. Это было так… идеалистично. Так наивно. И всё же что-то в словах Миары задело его глубже, чем он был готов признать.

— Вы… — он резко замолчал, затем встал. — Вы просто не понимаете. Вы не видели, что может сделать человек, если дать ему власть. Вы не знаете, как быстро всё идеальное превращается в кошмар. Вы как дети!

С этими словами он отошёл от костра, направляясь к реке. Ему нужно было остыть, подумать.

Стоя у бурного потока, Алекс вдруг осознал странную мысль. На этой планете он обладал тем, чего не было ни у кого из местных — способностью скрывать свои истинные эмоции и намерения. По сути, сверхспособностью. Оружием.

Что, если… что, если не торопиться с ремонтом корабля? Что, если никогда не отправлять сигнал Земле? Что могло бы случиться, если бы он… остался здесь? Среди этих простаков, которые не умеют лгать?

От этих мыслей его бросило в жар, и он зачерпнул холодную воду, умывая лицо. Что с ним происходит? Когда он начал думать как Корпорация, с которой сражался всю жизнь?

Позади него послышались лёгкие шаги. Он обернулся и увидел Миару. Её фата была необычно спокойной, с лёгким золотистым свечением.

— Ты злишься, — сказала она, и снова это было не вопросом.

— А ты слишком много знаешь обо мне, — огрызнулся Алекс.

— Я не читаю твои мысли, — тихо ответила Миара. — Я просто вижу твою боль. И твой страх.

— Я не боюсь, — автоматически возразил он.

— Боишься, — её фата теперь светилась серебристо-белым — цветом истины. — Ты боишься, что всё, что ты знаешь о мире, неверно. Что вся броня, которую ты выстроил вокруг себя, на самом деле — твоя тюрьма.

Алекс почувствовал, как его горло сжимается:

— Не смей говорить мне, что я чувствую!

— Я просто говорю, что вижу, — она не отступала. — Твои слова полны гнева, но глаза… твои глаза полны тоски. Тебе не нужна ложь, Алекс. Тебе нужен дом.

Он хотел возразить, сказать что-то резкое, но не смог. Вместо этого он отвернулся, снова глядя на реку:

— Нам надо идти. Мы должны дойти до подножья год до того как стемнеет.